Есенин С.А. - Пугачев (примечания)

Скачать этот текст

  1. Пугачев (с. 7). — Есенин. Пугачов, М., 1922 (фактически — дек. 1921); Есенин. Пугачов, Пг., 1922, без посвящения; Есенин Сергей. Пугачов, Берлин, 1922, без посвящения. Отрывки: в кн.: Есенин С. Стихи скандалиста, Берлин, 1923, с. 49-52, ст. 449-523, под заглавием «Уральский каторжник (Отрывок из Пугачова)» ‹монолог Хлопуши из 5-й главы›; сб. «Конский сад», М., 1922, ‹с. 7›, ст. 747—769, под заглавием «Из трагедии „Пугачов“» ‹монолог Бурнова из 7-й главы›.

    Печатается и датируется по наб. экз. — вырезка — Пугачов, М., 1922, с исправлением ст. 520 «Уж три ночи, три ночи пробираясь сквозь тьму» вместо «Уж три ночи, три ночи пробиваясь сквозь тьму» по автографу и авторскому исправлению в неполной машинописи; ст. 894 «Бейте! Бейте прям саблей в морду!» по автографу и отд. изданию (Пг., 1922).

    В книге С. Есенина «Стихи скандалиста» имеется искажение ст. 484 «Посылаются заматерелые разведчики» вместо «Посылаются замечательные разведчики», которое не вводится в свод вариантов.

    Черновой автограф под названием «Поэма о великом походе Емельяна Пугачова» — (РГАЛИ), без посвящения, с датой «1921. Ст. стиль — февраль — август. Новый — март — август». Первоначальное заглавие «Пугачов» густо зачеркнуто и ранее не прочитывалось.

    Это самый большой известный нам черновик Есенина, в котором зафиксированы разные стадии творческой работы поэта. Рукопись с вариантами по объему в четыре раза превышает окончательный текст. Отдельные строки имеют около тридцати вариантов; в процессе работы автор нередко возвращался к одному из первых. Имеются отрывки, не вошедшие в окончательный текст, а также авторские ремарки, от которых Есенин впоследствии отказался (кроме двух — в конце второй и середине восьмой главы).

    В начале автор строил произведение как драматическую пьесу. Доказательством этого является, например, заключительная ремарка второй главы «Занавес», а также — обозначение второй и третьей глав: «Действие второе». На следующем этапе работы Есенин обозначил восемь частей драматической поэмы цифрами. Затем две из восьми получили название: четвертая — «Происшествие на Таловом умёте» — и шестая — «В стане Зарубина» (как в основном тексте). Остальные в черновике заглавия не имели.

    Позже сам поэт называл восемь частей «Пугачева» главами — см. дарственную надпись на книге «Пугачов» (М., Имажинисты, 1922) для Г. А. Бениславской: «Милой Гале, виновнице некоторых глав. С. Есенин. 1922, январь» (находилась в архиве подруги Бениславской, А. Г. Назаровой (см. РЛ, 1970, № 3, с. 162), в настоящее время, по словам ее дочери, Г. С. Назаровой, местонахождение не известно.

    Первоначально каждая глава имела самостоятельную пагинацию. А. Б. Мариенгоф вспоминал, что первую главу Есенин написал до поездки в Среднюю Азию (Мой век, мои друзья и подруги, с. 375). Время написания седьмой, предпоследней главы С. А. Толстая-Есенина устанавливала по одному из рисунков, сделанных Есениным на полях рукописи против монолога Бурнова — колосья с изогнутыми головами лебедей, который считала иллюстрацией к стихотворению «Песнь о хлебе» (об этом и четырех др. рисунках и подписях к ним на полях черновика 7-й главы «Пугачева» см. раздел «Варианты» в наст. т.). В комментарии к этому стихотворению С. А. Толстая-Есенина писала: «Стихотворение было написано одновременно с работой над „Пугачевым“ во время поездки Есенина в Среднюю Азию в 1921 году. На полях черновой рукописи „Пугачева“ Есенин набросал рисунок: несколько растущих стеблей ржи с верхушками, выгнутыми от тяжести колоса, но вместо колосьев нарисованы головки лебедей. Под рисунком подпись рукой поэта: „колосья“. Есенин рисовал очень редко. Это один из немногих сохранившихся рисунков» (Комментарий). Однако «Песнь о хлебе» написана до того, как Есенин начал работу над «Пугачевым» (см. т. 1, с. 566 наст. изд.).

    Скорее всего, во время поездки Есенин написал 3-ю и 4-ю главы «Пугачева» (см. Земсков В., Хомчук Н. Есенин и Ширяевец. — РЛ., 1962, № 3, с. 185). Свидетельством тому, что Есенин до 25 мая работал над 3-й главой, является запись в альбоме А. В. Ширяевца. По словам А. Мариенгофа, Есенин в споре с Г. Р. Колобовым (см. о нем на с. 465) упоминал: «Я в твоем вагоне четвертую и пятую главу „Пугачева“ написал» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 381).

    На обороте страниц черновика находятся две авторские пометы, относящиеся к тексту поэмы. Одна из них восходит к библейскому источнику: «Приидите ко мне все озлобленные и я успокою вас» (ср. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою Вас» — слова Христа — Матф. XI, 28) и соотносится с первым вариантом ст. 402—404 (монолог Пугачева из 4-й главы) — «Приидите ко мне, кто хоть чем-нибудь недоволен». Другая представляет собой чертеж с цифрами, в котором вписано слово «Казань ‹?›», и, видимо, является записью о военных действиях Пугачева. Две другие пометы отношения к тексту поэмы «Пугачев», скорее всего, не имеют (подробнее о восьми записях на черновом автографе, в том числе о четырех подписях под рисунками см. т. 7, кн. 2 наст. изд.)

    Автограф — в альбоме А. В. Ширяевца (ИМЛИ) ст. 283—298 (из 3-й главы, начиная со слов «Знаешь, ведь я из простого рода...»), с вар. и датой «Азия. 1921‹,›25 мая» и авторской пометой: «Из поэмы Пугачов». Записан во время одной из встреч с Ширяевцем в Ташкенте. Неслучайный характер отрывка, выбранного Есениным в альбом А. В. Ширяевца, был впервые отмечен Д. Д. Благим (Благой Д. Материалы к характеристике Сергея Есенина (Из архива поэта Ширяевца). — Кр. новь, 1926, № 2, с. 201). А. В. Ширяевец очень дорожил этим автографом. С. Фомин вспоминал: «Ширяевец зазвал меня к себе ‹...› Вынул из корзины — единственного своего богатства — небольшой длинненький альбом и кивнул: „Настрочи-ка на память! Да, загляни: ведь здесь имеется запись Есенина и Клюева“. И рассказал мне, как к нему в Ташкент приезжал Есенин» (Кр. нива, 1926, № 22, 30 мая, с. 21).

    Автограф — в альбоме Э. Ф. Голлербаха (РНБ, личный фонд искусствоведа) ст. 758—759: «Плевать мне на всю Вселенную, // Если завтра здесь не будет меня! С. Есенин», с пометой в скобках «Из Пугачова», без даты (по местоположению в альбоме датируется Р. Б. Заборовой 22 июля 1921 г. — см: Заборова Р. Б. Из архивных разысканий о Сергее Есенине — РЛ, 1970, № 2, с. 152).

    Автограф — в альбоме М. А. Стакле (ГЛМ) ст. 926—933 (из восьмой, заключительной главы со слов «Где ж ты? Где ж ты, былая мощь?»), с датой «9 сент. 1921. Москва» с подписью и пометой автора «Из Пугачова» отличается графическим членением сторок и пунктуацией. Выполнен на отдельном листе, вклеенном в альбом. В нижней части альбомного листа помета рукой неустановленного лица «Sergei Jessenin — 1925». На следующих листах альбома вклеены листы с автографами А. Б. Мариенгофа, В. Г. Шершеневича с той же датой и А. Б. Кусикова (датирован 10 августа 1921 г.) с силуэтами работы Е. С. Кругликовой. Судя по имеющимся пометам, материалы, помещенные в альбоме, скорее всего, не только дарились владельцу, но и покупались на аукционах.

    Автограф — под заглавием «Орнамент», без подписи, без даты (местонахождение неизвестно). Представляет собой композицию отрывков из второй и третьей глав поэмы: Вторая глава «Бегство калмыков». Первый голос: ст. 120—129; Второй голос: ст. 134—137; Третья глава «Осенней ночью». Монолог Караваева: ст. 231—237 (оборван на середине предложения, поставлена точка) и ст. 256—259. Все отрывки даны без обозначения реплик и отделены друг от друга чертой. (Факсимильно воспроизведен в шеститомном изд. Собр. соч. С. А. Есенина, т. 3, с. 15; подробнее — см. т. 7, кн. 2 наст. изд.).

    Машинопись 6-й главы под заглавием «Лунный парус над саратовской крепостной стеной», не вошедшая в окончательный текст (РГАЛИ, ф. К. Л. Зелинского). В черновом автографе «Пугачева» встречаются строки, совпадающие с этим отрывком. Из текста изъяты (вырезаны ножницами) два фрагмента общим объемом около семидесяти строк, которые неизвестны. На первом листе рукой Г. А. Бениславской написано красными чернилами: «Гонорар за это — Шурке купить гармонию. Это обязательно. Сергей хотел, чтобы она играла на гармони. 13/IX — 26. Г. Бениславская» (факсимиле — Материалы, 111). Шурка — младшая сестра Есенина — Александра Александровна Есенина (1911—1981).

    Машинопись этой главы хранилась у Г. А. Бениславской, с которой Есенин познакомился осенью 1920 г., встречался в период работы над поэмой. И. И. Старцев вспоминал: «Есенин, между прочим, не один раз говорил мне, что им выкинута из „Пугачева“ глава о Суворове. На мои просьбы прочитать эту главу он по-разному отнекивался, ссылаясь каждый раз на то, что он запамятовал ее, или просто на то, что она его не удовлетворяет и он не хочет портить общее впечатление. Рукопись этой главы, по его словам, должна находиться у Г. А. Бениславской, которой он ее якобы подарил» (Восп., 1, 414). В 1922 г., когда Есенин был за границей, А. Б. Мариенгоф хотел опубликовать этот фрагмент, но Г. А. Бениславская сказала, что у нее «ничего нет». (Материалы, 112). После смерти Г. А. Бениславской текст 6-й главы перешел к ее подруге А. Г. Назаровой, а затем был передан ею К. Л. Зелинскому для публикации в Собрании сочинений С. А. Есенина (М., 1962, т. 4, с. 311—313).

    Неполная машинопись с авторской правкой ст. 1—528 (второй? отпуск). На титульном листе дата «1921», рукой Есенина вписано посвящение «Анатолию Мариенгофу» (ИМЛИ). Возможно, была подготовлена автором для первого издания «Пугачева» в издательстве «Имажинисты», М., 1922 (см. об этом — Комментарий).

    Неполная верстка книги «Эпоха Есенина и Мариенгофа» М., Имажинисты, 1922 (не была издана) с посвящением «Анатолию Мариенгофу» и авторской правкой ст. 1—465 (ГЛМ). Содержание сохранившейся части сб.: С. Есенин. А. Мариенгоф. Манифест. 12 сент. 1921. Пугачов. Поэма; 32 с. На обложке помета рукой Есенина, относящаяся к заглавию: против слов «эпоха», «и» — «Одним шрифтом с именами». На обороте титула: «Верховному мастеру ордена имажинистов, создателю декоративной эпохи Георгию Якулову посвящают поэтическую эпоху Есенин и Мариенгоф».

    Первые свидетельства о начале работы Есенина над поэмой относятся к концу 1920 г., когда поэт говорил В. И. Вольпину, что пишет «Пугачева» (Восп., 1, 423). Е. Р. Эйгес вспоминала эпизод, относящийся к этому времени: «...зайдя как-то в книжный магазин, я застала Есенина, сидящего на корточках где-то внизу. Он копался в книгах, стоящих на нижней полке, держа в руках то один, то другой фолиант.

    — Ищу материалов по Пугачевскому бунту. Хочу написать поэму о Пугачеве, — сказал Есенин» (Воспоминания-95, с. 285).

    В разговоре с И. Н. Розановым поэт обратил внимание на то, что несколько лет изучал материалы для своей трагедии (Восп., 1, 439).

    Задолго до начала непосредственной работы над текстом у Есенина возникло желание побывать в местах, где 150 лет назад шла крестьянская война под предводительством Пугачева. О своем намерении поехать на Восток Есенин сообщал в письме к А. В. Ширяевцу 26 июня 1920 г.: «В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте, я собирался с ним ехать этим постом, но [он] поехал в Казань, хотел вернуться и обманул меня». В конце 1920 г. поэт рассказывал В. И. Вольпину, что «собирается поехать в киргизские степи и на Волгу, хочет проехать по тому историческому пути, который проделал Пугачев, двигаясь на Москву...» (Восп., 1, 423).

    В апреле — июне 1921 г. Есенину удалось совершить поездку по железной дороге из Москвы через Самару до Оренбурга (далее в Туркестан). Есенин путешествовал в служебном салон-вагоне Григория Романовича Колобова (1893—1952), который в то время занимал ряд ответственных постов — уполномоченного Трамота (Транспортно-материального отдела) ВСНХ и эвакуационной комиссии Совета обороны (Высшего совета по перевозкам при Совете труда и обороны), старшего инспектора центрального управления Материально-технического отдела НКПС. С 1918 г. Г. Р. Колобов был членом «Ассоциации вольнодумцев» (см. т. 7, кн. 2 наст. изд.).

    Во время путешествия вагон прицеплялся к проходящим поездам, делал большие остановки: около десяти дней простоял в городе Самаре (см. Юсов Н. Есенин в Самаре. — Есенинский вестник. Изд. Гос. музея-заповедника С. А. Есенина. Вып. третий, 1994, с. 27) и несколько дней в Оренбурге, где Есенин имел возможность наблюдать быт казачества и природу тех мест, которые получили отражение в тексте (см. реальный коммент.), а также познакомиться с населенными пунктами охваченной Пугачевским восстанием территории (все топонимы, встречающиеся в поэме, исторически реальны). В салон-вагоне Есенин продолжил работу над «Пугачевым» (о поездке в Киргизские и Оренбургские степи см. в автобиографиях 1923 и 1924 гг., т. 7, кн. 1 наст. изд.). В письме к А. Б. Мариенгофу (Самара, начало мая 1921) Есенин рассказывал: «Еду я, конечно, ничего, не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. ‹...› Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые, едем-едем, а оглянешься в окно — как заколдованное место — проклятая Самара.

    Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске».

    Вернувшись из поездки (до 10 июня 1921), Есенин продолжал работать над поэмой в Москве. Одновременно А. Б. Мариенгоф писал пьесу о заговоре против императрицы Анны Иоанновны. Друзья трудились напряженно и до обеда закрывали двери для всех (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383). В память об этом творческом соревновании Есенин посвятил «Пугачева» Мариенгофу, а Мариенгоф «Заговор дураков» — Есенину.

    «Пугачев» был закончен в Москве в августе 1921 г. Но и впоследствии, готовя поэму к печати, Есенин вносил в корректуру уточнения. И. И. Старцев вспоминал, что «однажды он проработал около трех часов кряду над правкой корректуры „Пугачева“» (Восп., 1, 413).

    С. А. Толстая-Есенина справедливо назвала «Пугачева» самым значительным произведением по огромному творческому труду, вложенному в него автором, и отметила, что «сам поэт любил эту вещь и гордился ею» (Комментарий). И. И. Шнейдер вспоминал: «Над „Пугачевым“ Есенин работал много, долго и очень серьезно. Есенин очень любил своего „Пугачева“ и был им поглощен. Еще не кончив работу над поэмой, хлопотал об издании ее отдельной книжкой, бегал и звонил в издательство и типографию и однажды ворвался на Пречистенку торжествующий, с пачкой только что сброшюрованных тонких книжечек темно-кирпичного цвета, на которых прямыми и толстыми буквами было оттиснуто: „Пугачов“» (Восп., 2, 40). По словам И. И. Старцева, «„Пугачев“ доставлял ему ‹Есенину› самое большое удовлетворение» (Восп., 1, 414).

    Важное значение поэт придавал исторической канве своего произведения. В 1922 г. в беседе с будущей поэтессой Н. О. Александровой «он с гордостью рассказывал, как работал над драматической поэмой „Пугачев“, как много материалов и книг прочел он тогда» (Восп., 1, 420). С. А. Толстая-Есенина также отмечала: «Со слов Есенина мы знаем, что во время работы над „Пугачевым“ ему пришлось прочесть много исторических книг и даже архивных документов» (Комментарий). В разговоре с И. Н. Розановым о предшествующих опытах создания художественных произведений на тему пугачевского бунта поэт подчеркивал отличие своей «трагедии в стихах» от замысла повести В. Г. Короленко про трагическую участь одной из жен Пугачева. А на вопрос И. Н. Розанова: «А как вы относитесь к пушкинской „Капитанской дочке“ и к его „Истории“?», ответил так: «У Пушкина сочинена любовная интрига и не всегда хорошо прилажена к исторической части. У меня же совсем не будет любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без нее обходиться Гоголь. ‹...› В моей трагедии вообще нет ни одной бабы. Они тут совсем не нужны: пугачевщина — не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около пятнадцати мужских (не считая толпы) и ни одной женской. Не знаю, бывали ли когда такие трагедии. ‹...› Я несколько лет, — продолжал Есенин, — изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие другие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало» (Восп., 1, 439). В соответствии с замыслом четырнадцать из шестнадцати действующих лиц „Пугачева“ («не считая толпы») — бунтовщики из стана Пугачева, сам Пугачев и сторож Яицкого городка, подавший Пугачеву мысль назваться Петром III и возглавить восстание. Вражеский лагерь представлен Траубенбергом и Тамбовцевым, которые появляются лишь эпизодически во второй главе (см.: Беляева Т. К. ‹Савченко›. Драматическая поэма С. Есенина «Пугачев». — С. А. Есенин. Поэзия. Творческие связи. Межвузовский сб. науч. тр. Рязань, 1984, с. 73).

    В фондах ГМЗЕ хранится принадлежащий Есенину пушкинский 6-й том «Полного собрания его сочинений» (СПб., 1900), который содержит «Историю Пугачевского бунта» и приложения к ней в виде манифестов, указов, рапортов, писем и сказаний современников о Пугачевщине — возможно, именно их Есенин именовал «материалами» (см.: Воронцов К. П. Из новых поступлений в музей С. А. Есенина. — Сб. «С. А. Есенин: Эволюция творчества. Мастерство», Рязань, 1979, с. 126). Сознавая отличие своего произведения от пушкинской «Капитанской дочки», Есенин, как справедливо заметил С. М. Городецкий, здесь «уже является сознательным учеником Пушкина» и в то же время «ставит себе задачу, которая со времени Пушкина не была разрешена, — он берет темой звериный бунт Пугачева и пишет драматическую поэму, каких давно не знала русская литература» (сб. «Есенин. Жизнь. Личность. Творчество», М., 1926, с. 46).

    Пока достоверно не выяснено, какие еще исторические материалы использовал поэт в ходе работы над «Пугачевым».

    Воспоминания современников по этому поводу разноречивы. В. И. Вольпин писал, что видел на столике в комнате поэта несколько книг о Пугачеве, «очевидно, „материалы“ к его трагедии. Но какие это были книги! Четыре-пять дешевых популярных книжек, исчерченных на полях характерным почерком Есенина» (сб. «Сергей Александрович Есенин», М., 1926, с. 110). Е. Р. Эйгес, напротив, вспоминала, как Есенин листал «то один, то другой фолиант» (см. выше, с. 464). М. Д. Ройзман в 1960-е гг. зафиксировал следующий факт: зимой 1920 г. Есенин просил Д. С. Айзенштата купить для него «старинные книги о Пугачеве», «все, если можно» (в его кн. «Все, что помню о Есенине», М., 1973, с. 111—112). Почти исчерпывающие биографические сведения о Хлопуше (А. Т. Соколове) Есенин мог почерпнуть только из подобного фолианта — труда военного историка, академика Н. Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. 1773—1774 гг. По неизданным источникам», в 3 т. (СПб., 1884), где наиболее подробно изложены пугачевские события (см. реальный коммент.).

    В сюжетном плане (по охвату Пугачевщины и ее предыстории) Есенин шел вслед за А. С. Пушкиным и Н. Ф. Дубровиным, но в композиции своего произведения поэт сместил исторические временны́е рамки и намеренно нарушил последовательность изложения событий, чтобы акцентировать внимание на причинах возникновения крестьянской войны. Сцена ареста Пугачева изображена Есениным в соответствии с версией Пушкина, из приложений к его «Истории...» взяты фигуры Подурова, Оболяева, Торнова, Бурнова, Плотникова, Кочурова, Заклад-нова и Федулова (у Н. Ф. Дубровина последние две фамилии написаны иначе — Закладной и Федульев), отсутствующие в самом пушкинском тексте. Однако Есенин не считал книгу А. С. Пушкина единственной исторической праосновой собственной поэмы — это видно из воспоминаний А. А. Берзинь: «Его ‹Есенина› рассердило, когда я заметила, что „Записки пугачевского бунта“ А. С. Пушкина послужили ему основанием и, пожалуй, единственным материалом к написанию этой поэмы. Сергей Александрович встал из-за стола и ушел, холодно простившись со мной» (альм. «Кубань», Краснодар, 1970, № 7, с. 87).

    Есенин ощущал художественное новаторство своей драматической поэмы. «А „Пугачев“ — это уже эпос, — говорил он Н. О. Александровой, — но волнует, волнует меня сильней всего...» (Восп., 1, 421). Внимание И. Н. Розанова поэт обращал на следующую особенность: «Кроме Пугачева, никто почти в трагедии не повторяется: в каждой сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает основную роль Пугачева» (Восп., 1, 439). На самом деле в поэме Творогов и Караваев являются действующими лицами в двух главах, а Зарубин даже в трех из восьми. И, наоборот, Пугачев как непосредственное действующее лицо в четырех главах (2, 5, 6 и 7) не присутствует.

    Исследователи справедливо отмечали, что Пугачев в сознании Есенина ассоциировался с послереволюционной современностью, с крестьянскими волнениями. «В контексте современности прозвучала и идея целесообразности и трагедии пугаческого восстания» (Солнцева Н. М. Сергей Есенин. М., 1997, с. 47; см. также Куняев Ст., Куняев С. Сергей Есенин, М., 1997, с. 220—221). В ответ на слова В. Т. Кириллова, что «Пугачев говорит на имажинистском наречии и что Пугачев — это сам Есенин», поэт обиделся и сказал: «Ты ничего не понимаешь, это действительно революционная вещь» (Восп., 1, 272).

    С годами отношение автора к своему любимому детищу не изменилось. С. А. Толстая-Есенина писала: «До конца Есенин любил свою поэму» (Комментарий). В. И. Эрлих вспоминал, как Есенин в 1924 г. говорил ему: «Помнишь „Пугачева“? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят!» (Восп., 2, 321).

    Поэт охотно дарил разные издания «Пугачева» своим близким и знакомым. Известны дарственные надписи П. А. Кузько, А. М. Кожебаткину, В. Э. Мейерхольду, Ю. И. Айхенвальду, С. М. Городецкому, Б. Пильняку, А. М. Горькому, В. Л. Львову-Рогачевскому, В. Ричиотти, Г. А. Бениславской, Я. М. Козловской, А. Дункан, И. Дункан, М. Д. Ройзману, Г. А. Санникову, Е. Г. Соколу, И. И. Шнейдеру, Г. Г. Шпету и др., — (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.).

    Есенин часто и всегда с большим волнением выступал с чтением поэмы. «Когда читаю „Пугачева“, — говорил поэт Н. О. Александровой, — так сжимаю кулаки, что изранил ладони до крови...» (Восп., 1, 420). А. Б. Мариенгоф вспоминал, что Есенин читал первую главу «Пугачева» еще до поездки по пугачевским местам (до 16 апр.): «С первых строк чувствую в слове кровь и мясо. Вдавив в землю ступни и пятки, крепко стоит стих» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 375). В мае 1921 г. Есенин «почти целиком» прочитал «на память» еще незавершенного «Пугачева» в Ташкенте на квартире В. И. Вольпина, который вспоминал: «...большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно ни продолжалось, мы, все присутствовавшие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть, не менее большую по масштабу, чем его герой» (Восп., 1, 426).

    Летом 1921 г. в Москве Есенин и А. Б. Мариенгоф читали главы из своих поэм друзьям: «Как-то, — вспоминал Мариенгоф, — собрались у нас Конёнков, Мейерхольд, Густав Шпет, Якулов. После чтения Мейерхольд стал говорить о постановке „Пугачева“ и „Заговора“ у себя в театре» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383).

    До выхода поэмы в свет в Москве состоялись крупные публичные выступления Есенина с чтением «Пугачева», которые, судя по воспоминаниям современников, прошли с большим успехом. 1 июля 1921 г. Есенин выступил в Доме печати (см. извещение о вечере — газ. «Правда», 1921, 1 июля, № 141; «Известия ВЦИК», М., 1921, 1 июля, № 141). С. Д. Спасский, присутствовавший на вечере, вспоминал: «И нельзя было оторваться от чтеца, с такой выразительностью он не только произносил, но разыгрывал в лицах весь текст. ‹...› Не нужно ни декораций, ни грима, все определяется силой ритмизованных фраз и яркостью непрерывно льющихся жестов, не менее необходимых, чем слова. Одним человеком на пустой сцене разыгрывалась трагедия, подлинно русская, лишенная малейшей стилизации. ‹...›... Зал замер, захваченный силой этого поэтического и актерского мастерства, и потом все рухнуло от аплодисментов. „Да это же здорово!“ — выкрикнул Пастернак, стоявший поблизости и бешено хлопавший. И все кинулись на сцену к Есенину» (Материалы, 200—201). По окончании чтения состоялся обмен мнениями. Все выступавшие с оценкой «Пугачева», по словам В. Т. Кириллова, который был председателем собрания, «отметили художественные достоинства поэмы и указывали на ее революционность» (Восп., 1, 272).

    6 августа 1921 г. состоялось выступление Есенина в «Литературном особняке» (Арбат, 7) (газ. «Известия ВЦИК», М., 1921, 6 авг., № 172). По отзыву В. А. Мануйлова, который записал свои впечатления от этого литературного вечера еще при жизни поэта, в 1925 г., «Есенин читал „Пугачева“ с редким воодушевлением и мастерством, слегка задыхаясь, но звонко и буйно... ‹...› Есенин читал горячо, темпераментно жестикулируя, скакал на эстраде, но это не выглядело смешным, и было что-то звериное, воедино слитое с образами поэмы в этом невысоком и странном человеке, сразу захватившем внимание всех присутствовавших в зале. ‹...› Многие находили, что это лучшая вещь Есенина, большое литературное событие...» (Восп., 2, 169—170).

    Авторское чтение «Пугачева» перед труппой Театра РСФСР Первого в июне 1921 г. оставило глубокое впечатление у В. Э. Мейерхольда: «...я почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими кратко-драматическими произведениями. ‹...› В этом чтении, визгливо-песенном и залихватски-удалом, он выражал весь неясный склад русской песни, доведенный до бесшабашного своего удальского выявления» (цит. по записи П. А. Кузько. — Восп., 1, 283). Актриса Центральной студии ленинградского Губполитпросвета (возникла в 1921 г.) — А. Г. Вышеславцева вспоминала: «Сергей Есенин нам предложил свою драму „Пугачев“, замечательную драматическую вещь, которую он сам прочитал необыкновенно. Мы, конечно, пришли в дикий восторг» (сб. «Белые ночи: Очерки, зарисовки, воспоминания, документы», Л., 1989, с. 477).

    Есенин часто читал «Пугачева» во время своей зарубежной поездки в 1922—1923 гг.

    А. Ветлугин (В. И. Рындзюн) вспоминал о впечатлении от чтения поэмы в мае 1922 г. в Берлине: «Он ‹Есенин› тихий, он скромный, он „цветущее болото“, конокрадство лишь личина. Но отчего же, когда майским вечером, в комнатке, пропахшей табаком, духами, блеклой берлинской зеленью проревет он монолог „отчаянного негодяя и жулика“ Хлопуши, то заезжий француз (великий политик, рационалист и все пр. романское) схватится за седую голову и, не поняв ни одного слова, прошепчет: „Oui... maintenant, j‘ai compris. C‘êst de la folia, mais... enfin... c‘est la grande revolution... “?!

    Прав француз: „это и есть великая революция... “ Прав безъязыкий француз: Есенин так же тих, как „бескровна“ оказалась революция российская...» (Ветлугин А. «Нежная болезнь» — Нак., 1922, 4 июня, № 57, Лит. прил. № 6; вырезка — Тетр. ГЛМ).

    Бельгийский писатель Франц Элленс вспоминал есенинскую декламацию «Пугачева» в Париже в 1922 г.: «Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и ее творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплевывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя» (Восп., 2, 23).

    Яркое описание чтения «Пугачева» в Брюсселе в июле 1922 г. оставила секретарша А. Дункан Лола Кинел (полька по происхождению) в своей книге «Под пятью орлами» (см. Kinel Lola. Under Five Eagles. My Life in Russia, Poland, Austria, Germany and America. 1916—1936. London, april, 1937): «После ужина он согласился по просьбе Айседоры почитать. Он ушел в дальний угол комнаты, повернулся к нам лицом и начал. Он взял отрывки из своей драматической поэмы „Пугачев“ — этого рассказа о знаменитом казачьем мятежнике. ‹...›

    Я была ошеломлена. Есенинский голос — голос южно-русского крестьянина, мягкий и слегка певучий — передавал изумительный диапазон переживаний. От нежной ласкающей напевности он возносился до диких, то хриплых, то пронзительных выкриков. Есенин был Пугачевым — измученным крестьянином... долго страдавшим, терпеливым, обманутым, а потом — неистовым, хитрым, страшным в своем гневе и требующим свободы и мщения... и потом, в конце, когда его предали, — покорным, покинутым... Есенин-Пугачев выражал недовольство шепотом, вел неторопливый рассказ, будто пел песню. Он же орал, плевался, богохульствовал. Его тело раскачивалось в ритме декламации, и вся комната словно вибрировала от его эмоций. Потом, в конце, побежденный, он — Есенин-Пугачев — съежился и зарыдал.

    Мы сидели молча... Долгое время никто из нас не мог поднять рук для аплодисментов, потом они разразились вместе с диким шумом и криком. Только я одна знала русский и могла понять смысл, почувствовать мелодичность его слов, но все остальные восприняли силу переживаний и были потрясены до глубины души» (цит. по пер. Л. Девель в журн. «Звезда», СПб., 1995, № 9, с. 152).

    Среди излюбленных вещей, которые Есенин читал зимой 1921—1923 гг., был монолог Хлопуши из «Пугачева». Сохранилась фонографическая запись этого монолога, прочитанного Есениным 11 января 1922 г. в лаборатории И. С. Бернштейна в Петрограде (см. об этом в кн. Льва Шилова «„Я слышал голос Толстого... “ Очерки звучащей лит.» М., 1989, с. 90). По словам И. И. Шнейдера, эта запись «не дает полного представления о потрясающем таланте Есенина-чтеца» (Восп., 2, 39). В. А. Мануйлов, напротив, считал, что «она не совсем точно передает тембр есенинского голоса, но интонации его и манера чтения ‹...› слышатся именно такими, как в тот вечер ‹6 августа 1921 г.›...» (Восп., 2, 169).

    Одно из лучших описаний декламации монолога Хлопуши в мае 1922 г. в Берлине оставил М. Горький: «...вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. ‹...› Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое — далеко, третье — в чье-то ненавистное ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза — все было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час. ‹...› Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось» (Восп., 2, 8—9).

    В. М. Левин вспоминал о другом чтении монолога Хлопуши, которое состоялось также за рубежом, в Нью-Йорке, на вечеринке у поэта М. Л. Брагинского (Мани-Лейба) 27 января 1923 г.: «Есенин читал протяжно, настойчиво, изумительно трогая сердце искренностью своего тона и простотой образов, иногда царапающих нас своей народностью и неожиданностью, но сближающих с ним. Это были образы не нарочито подобранного фольклора, а собственной его жизни, его детства и отрочества. Слова росли у него просто, как трава на почве рязанской земли, сдобренной его чутким и пылким сердцем и одухотворенной трагической историей народа Рязани и всей Русской земли. Пугачев рисовался ему надеждой на новые пути поэту, новой возможностью выразить себя в эти дни, стараясь не дразнить гусей. Быть может, это он, Есенин, указал всем поэтам и писателям той эпохи историческую тему, под щит которой можно надежней укрыться от горячих и темных голов литературной партийной критики» (РЗЕ, 1, 314).

    Информационные заметки о том, что Есенин работает над драматической поэмой «Пугачев», о подготовке ее к изданию, а также о выходе в свет появлялись в отечественной и особенно часто в русской эмигрантской периодике (см., напр., газ. «Новый путь», Рига, 1921, 16 апр., № 61, а также 1921, 28 сент., № 197; газ. «Общее дело», Париж, 1921, 30 апр., № 289; газ. «Свободное слово», Ревель, 1921, 8 мая, № 18; журн. «Русская книга», Берлин, 1921, май, № 5, с. 21; ПиР, 1922, янв.-март, № 1, с. 326 и др. См. также библиогр. справочник Н. Г. Юсова «Прижизненные издания С. А. Есенина», М., 1994, с. 30—37, где зарегистрировано 30 информационных заметок).

    При жизни поэта отрывки из «Пугачева» были включены в различного рода сборники и хрестоматии для школ: «Появление Пугачова в Яицком городке», ст. 1—88. — Сб. лит.-худ. революционных произведений, М., 1922, с. 161—164, на обложке: «Изборник» (ст. 25 напечатана: «Виснет с плеч твоя голова»); «Освобожденный труд». Общественно-лит. хрестоматия... для школ и самообразования... В 2-х ч. Вышла в 1923—1924 гг. в Харькове и Москве (четыре изд.); монолог Хлопуши вошел в кн.: Мотылев И. Е. Хрестоматия избранных отрывков русской литературы. 1917—1924 гг., Пособия для трудовой школы, М.; Л., 1925, с. 226.

    Поэма Есенина явилась одним из первых произведений историко-революционной тематики в литературе 20-х гг. «Исключительная» фигура вождя крестьянского восстания, созвучие времени и художественное новаторство «Пугачева» вызвали особое внимание критики (в настоящее время выявлено более 80-ти откликов). «Пугачев» еще при жизни поэта был признан одним из наиболее популярных и значительных произведений Есенина, но оценивался крайне неоднозначно и даже полярно. В противоречивых откликах на поэму отразились гражданские и эстетические позиции авторов, их отношение к героическому прошлому России и современности.

    Восторженно приветствовал «Пугачева» Н. А. Клюев в письме Есенину 28 января 1922 г. из Вытегры: «...какая же овца безмозглая будет искать спасения после „Пугачева“? Не от зависти говорю это, а от простого и ясного осознания Величества Твоего, брат мой и возлюбленный. ‹...› Покрываю поцелуями твою „Трерядницу“ и „Пугачева“. ‹...› „Пугачев“ — свист калмыцкой стрелы, без истории, без языка и быта, но нужней и желаннее „Бориса Годунова“, хотя там и золото, и стены Кремля, и сафьянно-упругий сытовый воздух 16—17 века. И последняя Византия» (Письма, 217—219).

    «...Ты пришел к заветному слову своему, — заметил Есенину Я. З. Черняк в неотправленном и не датированном письме. — Ну скажу вот: ждалось, уж давно, что ты пробьешься к пластам вихревым своего сердца — ну, а там... Что там, Сережа?.. Тебе буря — нам огонь и радость. Ну и пусть так. Так я понял твоего первого Пугачова. Конечно же это первый твой Пугачов. Потому что если б ты его оставил так, как он есть (и так как ты только высек искру из огнива...), то темь ты бы не разорвал, и сердца своего не утишил... ‹...› Но твой голос помутила русская мука сегодняшняя — не открестишься, Сергей — тут и Сорокоуст, и Исповедь, и иной выкрик, и вся раскидистая и трепыхающая речь твоя, рука твоя, брат мой милый» (РГАЛИ, ф. Я. З. Черняка).

    И. Г. Эренбург увидел в &laq