Есенин С.А. - Исповедь хулигана

Скачать этот текст


	Не каждый умеет петь,
	Не каждому дано яблоком
	Падать к чужим ногам.
	
	Сие есть самая великая исповедь,
	Которой исповедуется хулиган.
	
	Я нарочно иду нечесаным,
	С головой, как керосиновая лампа, на плечах.
	Ваших душ безлиственную осень
	Мне нравится в потемках освещать.
	Мне нравится, когда каменья брани
	Летят в меня, как град рыгающей грозы,
	Я только крепче жму тогда руками
	Моих волос качнувшийся пузырь.
	
	Так хорошо тогда мне вспоминать
	Заросший пруд и хриплый звон ольхи,
	Что где-то у меня живут отец и мать,
	Которым наплевать на все мои стихи,
	Которым дорог я, как поле и как плоть,
	Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.
	Они бы вилами пришли вас заколоть
	За каждый крик ваш, брошенный в меня.
	
	Бедные, бедные крестьяне!
	Вы, наверно, стали некрасивыми,
	Так же боитесь бога и болотных недр.
	О, если б вы понимали,
	Что сын ваш в России
	Самый лучший поэт!
	Вы ль за жизнь его сердцем не индевели,
	Когда босые ноги он в лужах осенних макал?
	А теперь он ходит в цилиндре
	И лакированных башмаках.
	
	Но живет в нем задор прежней вправки
	Деревенского озорника.
	Каждой корове с вывески мясной лавки
	Он кланяется издалека.
	И, встречаясь с извозчиками на площади,
	Вспоминая запах навоза с родных полей,
	Он готов нести хвост каждой лошади,
	Как венчального платья шлейф.
	
	Я люблю родину.
	Я очень люблю родину!
	Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь.
	Приятны мне свиней испачканные морды
	И в тишине ночной звенящий голос жаб.
	Я нежно болен вспоминаньем детства,
	Апрельских вечеров мне снится хмарь и сырь.
	Как будто бы на корточки погреться
	Присел наш клен перед костром зари.
	О, сколько я на нем яиц из гнезд вороньих,
	Карабкаясь по сучьям, воровал!
	Все тот же ль он теперь, с верхушкою зеленой?
	По-прежнему ль крепка его кора?
	
	А ты, любимый,
	Верный пегий пес?!
	От старости ты стал визглив и слеп
	И бродишь по двору, влача обвисший хвост,
	Забыв чутьем, где двери и где хлев.
	О, как мне дороги все те проказы,
	Когда, у матери стянув краюху хлеба,
	Кусали мы с тобой ее по разу,
	Ни капельки друг другом не погребав.
	
	Я все такой же.
	Сердцем я все такой же.
	Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
	Стеля стихов злаченые рогожи,
	Мне хочется вам нежное сказать.
	
	Спокойной ночи!
	Всем вам спокойной ночи!
	Отзвенела по траве сумерек зари коса...
	Мне сегодня хочется очень
	Из окошка луну..........
	
	Синий свет, свет такой синий!
	В эту синь даже умереть не жаль.
	Ну так что ж, что кажусь я циником,
	Прицепившим к заднице фонарь!
	Старый, добрый, заезженный Пегас,
	Мне ль нужна твоя мягкая рысь?
	Я пришел, как суровый мастер,
	Воспеть и прославить крыс.
	Башка моя, словно август,
	Льется бурливых волос вином.
	
	Я хочу быть желтым парусом
	В ту страну, куда мы плывем.
	
	Ноябрь 1920
	

Примечания

  1. Исповедь хулигана (с. 85).- Исп. хул.; сб. «Золотой кипяток», М., 1921, с. <5-10>; Рж. к.; Грж.; Ст. ск.; Ст24.

    Беловой автограф (РГАЛИ) - среди текстов рукописного сборника стихов Есенина (1922), описанного в комментарии к «Кобыльим кораблям» (наст. том, с. 377).

    Печатается по наб. экз. (вырезка из Грж.). Датируется по Рж. к. Та же дата - в Исп. хул. и сб. «Золотой кипяток»; в наб. экз.- авторская помета: «<19>20».

    Первое из известных упоминаний поэмы как завершенного сочинения содержится в письме Есенина Иванову-Разумнику от 4 декабря 1920 года.

    И.И.Шнейдер вспоминал: «В интимном кругу читал он негромко, хрипловатым голосом, иногда переходившим в шепот, очень внятный; иногда в его голосе звучала медь. Букву „г“ Есенин выговаривал мягко, как „х“. Как бы задумавшись и вглядываясь в какие-то одному ему видные рязанские дали, он почти шептал строфу из „Исповеди“:

    Бедные, бедные  крестьяне!
    Вы, наверно, стали  некрасивыми,
    Так  же  боитесь Бога...

    „И болотных недр...“ - заканчивал он таинственным шепотом, произнося „о“ с какой-то особенной напевностью. Со сцены он, наоборот, читал громко, чуть-чуть „окая“» (Восп., 2, 38). О публичном чтении «Исповеди хулигана» в Париже (театр Р.Дункана, 13 мая 1923 года) один из рецензентов писал: «Сам Есенин хорошо читает свои стихи. Он бросает вызов всему и всем: и Богу, и Америке, и публике - и кому угодно. Особенно хорошо выходит у него „Исповедь хулигана“ - смесь сентиментальной нежности с необузданной дикостью» (газ. «Последние новости», Париж, 1923, 15 мая, № 939; подпись: Мих.).

    «Вступление» к Ст. ск., куда вошла «Исповедь хулигана», начиналось такими словами Есенина:

    «Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова, а на читателе или на слушателе» (20 марта 1923 г.).

    Так поэт ответил некоторым своим критикам, которых, по словам В.Г.Шершеневича (обращенным к Есенину), «очень коробит то, что полюбил ты странные слова, вроде „задница“, с луной что-то нехорошее делаешь» (в кн.: Шершеневич В. «Кому я жму руку», <М., 1921>, с. 47). Кроме последнего, печатно высказались по этому поводу В.Н.Архангельский (журн. «Саррабис», Саратов, 1921, № 3, октябрь, с. 4), А.Н.Толстой (журн. «Новая русская книга», Берлин, 1922, № 1, январь, с. 17), И.Н.Розанов (в сб. «Литературные отклики», М., 1923, с. 72), З.Н.Гиппиус (журн. «Современные записки», Париж, 1924, <кн.> XIX, с. 237-238; подпись: Антон Крайний), А.И.Ромм (в сб. «Чет и нечет», М., 1925, с. 36).

    Развернутое толкование обращения Есенина к «нечистым словам» дал один из критиков: «...когда поэт-крестьянин похваляется: „Не правда ль, я кажусь вам циником, Прицепившим к заднице фонарь?“ <...>, то здесь звериное и вульгарное, пусть циническое, но лишь в том строгом смысле слова, в каком это разумели в Греции философы из Киренаики,- циническое лицо самой нашей современности, лицо нашей жизни, но отнюдь, конечно, не эротическое смакование „альковных тем“.

    И именно в этом смысле я считаю, что вульгаризация современного художественного слова является значительным революционным явлением, социальная сущность которого заключается в первом творческом дерзновении новых классов, „семи пар нечистых“: вульгаризация - это неизбежная (в условиях нашей культурной отсталости и неграмотности) примесь есенинского „хулигана и хама“ к бунтарю и революционеру, вульгаризация - трагический примитив, к которому волей-неволей прибегает художник, чтобы перспективно приблизить и упростить безгранично-сложную громаду переживаемых нами социальных катаклизмов. В этом - ее объяснение; быть может, в этом и ее оправдание...» (журн. «Художественная мысль», Харьков, 1922, № 10, 22-30 апреля, с. 8; подпись: Эльвич).

    Эти слова проливают свет также и на внутренний драматизм «Исповеди хулигана», отчетливо ощущавшийся многими из тех, кто писал о поэме. Среди затронувших эту тему были П.С.Коган (Кр. новь, 1922, № 3, май-июнь, с. 254, 257; вырезка - Тетр. ГЛМ), В.М.Чернов (газ. «Голос России», Берлин, 1922, 16 апреля, № 943), И.Г.Эренбург (журн. «Новая русская книга», Берлин, 1922, № 1, январь, с. 17; вырезка - Тетр. ГЛМ), В.Л.Львов-Рогачевский (в его кн. «Новейшая русская литература». 2-е изд., испр. и доп., М. (обл.: М.-Л.), 1924, с. 326), Н.Светлов (газ. «Русский голос», Харбин, 1924, 5 августа, № 1181; подпись: Н.С-в). Для В.П.Правдухина преобладание драматического в тональности поэмы очевидно: «Сам Есенин мало-помалу меняет свои деревенские одежды. Порой его не узнать. <...> Чувствуется, что он безнадежно (быть может, благодетельно для его будущего?) ранен изломами и изысками города, и пока еще внутренне неокрепший, он, не нащупав новых ценностей, лишь потерял свою наивную, первичную певучесть, которая чаровала и нежила нас раньше в нем. „А теперь хожу в цилиндре и в лаковых башмаках“ - это уже звучит какой-то неуловимой драмой для него, как поэта...» (журн. «Сибирские огни», Новониколаевск, 1922, № 2, май-июнь, с. 140-141). Как бы продолжая мысль В.П.Правдухина, А.В.Бахрах указывал: «Но залог к спасению у него есть. Это то, что

    Так  хорошо тогда  мне  вспоминать,
    Заросший  пруд  и  хриплый  звон ольхи,
    Что где-то у меня  живут отец  и  мать,
    Которым  наплевать на  все мои  стихи.

    Это спасет его - чувство, что и ему самому подчас „наплевать“ на все это - это помимо него - поэзия наитием, ибо в поэзии он Моцарт. Слишком больно было бы думать, что вдохновение его истощается, что блекнут краски, что ему уже не вылезти из тупика» (альм. «Струги», Берлин, 1923, с. 204; вырезка - Тетр. ГЛМ).

    Строки «А теперь он ходит в цилиндре / / И лакированных башмаках» стали отправной точкой для двух примечательных откликов. Автором одного из них был И.Г.Эренбург: «Есенин, обращаясь к старикам родителям, не без хвастовства говорит, что он, прежде шлепавший босиком по лужам, теперь щеголяет в цилиндре и в лакированных башмаках. <...> Но, да позволено будет портретисту, пренебрегая живописностью костюма, цилиндром, „имажинизмом“ и хроникой московских скандалов, заняться лицом поэта. Сразу <...> мы переходим <...> к быту трогательному и унылому, к хулиганству озорника на околице деревушки, к любви животной, простой, в простоте мудрой. Ах, как хорошо после Абиссинии и Версаля попасть прямо в Рязанскую!» (в его кн. «Портреты русских поэтов», Берлин, 1922, с. 83; вырезка - Тетр. ГЛМ).

    Другим откликом явилась поэма Н.А.Клюева «Четвертый Рим» (Пб., 1922, отдельное издание), проникнутая неприятием есенинского «имажинизма». Стихи о «цилиндре» и «лаковых башмаках» не только стали эпиграфом клюевской поэмы, но и прошли по всему этому сочинению как своего рода рефрен: «Не хочу быть знаменитым поэтом...»; «Не хочу укрывать цилиндром / / Лесного черта рога!»; «Не хочу быть лакированным поэтом / / С обезьяньей славой на лбу!» (подробнее об этом см.: Субботин С.И. «„Слышу твою душу...“: Николай Клюев о Сергее Есенине».- В сб. «В мире Есенина». М., 1986, с. 519).

    В отличие от Н.А.Клюева, воспринявшего «Исповедь хулигана» как «измену мужицкому корню» (определение Л.Д.Троцкого), последний отнесся к поэме Есенина прежде всего как к явлению литературы: «Озорство его, даже чисто литературное („Исповедь“), не столь уж страшно» (Троцкий Л. «Литература и революция», М., 1923, с. 47-48). С этим тезисом перекликаются суждения И.Н.Розанова (журн. «Народный учитель», М., 1925, № 2, февраль, с. 114; подпись: Андрей Шипов) и И.М.Машбиц-Верова: «...по существу хулиганство Есенину чуждо. Основная стихия его творчества - нежная лирика. Вот почему, вопреки сознательной тенденции поэта, его „хулиганские номера“ - ходульны, неудачны, а особенно запоминаются, художественно-убедительны нежно лирические места; вот почему такими именно местами изобилует „Исповедь хулигана“» (журн. «Октябрь», 1925, № 2, февраль, с. 142-143; выделено автором). Еще раньше высказался в таком же духе А.Б.Кусиков: «Прислушайтесь только, как нежно, быть может с горчайшей усладой, обращается Есенин к старому, доброму, заезженному Пегасу...» (журн. «Вещь», Берлин, 1922, № 1/2, март-апрель, с. 10).

    Спустя четыре года после создания «Исповедь хулигана» уже стала осознаваться как произведение непреходящего значения. Анонимный критик отмечал: «...„Исповедь хулигана“, <...>, последние „городские“ стихи С.Есенина останутся в русской поэзии, займут в ней свое место, прозвучат в ней своеобразной, неповторимой мелодией. <...> „городские“ стихи укрепляют за С.Есениным право на звание одного из лучших лириков нашей эпохи. Очень грустно, быть может, что один из лучших поэтов наших обрел себя в гнилой атмосфере богемы <...>, но тем не менее это так» (журн. «Бюллетени литературы и жизни», М., 1924, № 4, с. 229; выделено автором). А годом позже В.А.Красильников утверждал, что «„Исповедью хулигана“ звание „лучшего поэта России“ стало обозначением его <Есенина> литературного положения. Такое обозначение имеет под собой некоторое основание. Из современных поэтов Есенина и Б.Пастернака можно считать мэтрами определенных школ, существующих, правда, неорганизованно» (ПиР, 1925, № 7, октябрь-ноябрь, с. 112).

    Завершая свой очерк «Есенин», В.Ф.Ходасевич писал: «...любовь к родине... исповедовал он даже в облике хулигана: „Я люблю родину, Я очень люблю родину!“ Горе его было в том, что он не сумел назвать ее: он воспевал и бревенчатую Русь, и мужицкую Руссию, и социалистическую Инонию, и азиатскую Рассею, пытался принять даже С.С.С.Р.,- одно лишь верное имя не пришло ему на уста: Россия. В том и было его главное заблуждение, не злая воля, а горькая ошибка. Тут и завязка, и развязка его трагедии» (журн. «Современные записки», Париж, 1926, <кн.> XXVII, с. 322; выделено автором).

    Летом 1922 года, находясь за границей, Есенин начинает сотрудничество с поэтом Ф.Элленсом, который вскоре не только написал о нем статью «Великий современный русский поэт: Сергей Есенин» (журн. «Le Disque vert», Брюссель, 1922, № 4, август; частично сохранившаяся вырезка - Тетр. ГЛМ), но (совместно с М.Милославской) перевел на французский язык целый ряд есенинских произведений. Эти переводы составили сборник «Confession d’un Voyou» (Paris, 1922; 2-е изд., 1923), который открывался поэмой «Исповедь хулигана», давшей название книге в целом.

    Ф.Элленс предпослал ей «Предисловие», где, в частности, отметил, что в «Исповеди хулигана» «звучат два мотива - резкий и нежный: то поэт бушует как ураган; то шелестит, как утренний ветерок в молодой листве. Это неосознанные проявления основных черт его поэтической натуры. Здесь мы видим яркое выражение его чувств: он их воспевает, поет, извергает и мурлыкает со звериной энергией и грацией. <...> Часть этого творения Есенина обращена в прошлое по своим истокам, хотя по своему выражению очень современна, а по стилю изложения сугубо интимна» (пер. Е.Н.Чистяковой. - Газ. «Русь святая», Липецк, 1994, 14-27 апреля, № 13-14, с. 12).

    Примерно в то же время Есенин познакомился с Фернаном (полное имя - Фернан Жак Поль) Дивуаром, французским поэтом, теоретиком балета и журналистом, который впоследствии, по словам современника, «часто встречался с С.Есениным в Париже» (ИМЛИ, ф. А.Б.Гатова). Ф.Дивуар, прочитав сборник «Confession d’un Voyou» еще до выхода в свет, назвал поэзию Есенина «свежей, деревенской, грубой, которая еще не имеет аналогии у нас» (газ. «L’Intransigeant», 1922, 27 сентября; подпись: Les Treize; вырезка - Тетр. ГЛМ). 7 октября 1922 года в той же газете появился его краткий отзыв об уже вышедшей книге Есенина (вырезка - Тетр. ГЛМ).

    В сборнике «Anthologie de la Nouvelle Poésie Française» (Paris, 1924, p. 214-215) Ф.Дивуар дал первую публикацию своего стихотворения «Essenine» («Есенин»), эпиграфом к которому были взяты строки «Исповеди хулигана» («...сын ваш в России / / Самый лучший поэт!»):

    Мужик, великий  поэт сумасбродной  Руси,
    простой, как  сталь топора.
    Смешно тебе, хулигану, гуляке,
    что можно песни  продать и  щегольнуть во фраке,
    и  с  жаром  завзятого озорника
    говоришь про  коров, про запах  молока.
    Смеешься, пьянеешь, в  глазах  задор:
    «Я  -  вор!»

    Хорошо  на  сеновале, когда темно,
    тянуть, как  из  вымени, жаркое  вино,
    Запах  коров  так  свеж  и  прост.

    А я ученый и  многое знал,
    о  чем  ты, счастливец, и  не слыхал,
    а  у меня ко всем сокровищам  людей
    звонкая связка  поддельных  ключей.
    Не чувства, не  мысли  у меня,
    а  жеманство дряхлеющей  принцессы.
    Сколько богатств  расточаю, скорбя,
    чтоб найти  настоящую  мысль, в  цвету.

      Сколько богатств  сжигаю, скорбя,
      чтобы  раскрыть настоящую мысль, в  цвету.

    О, как  мне  похитить у тебя
    твоих  коров

      и  твою  простоту!

    (в кн.: «Запад и Восток: Сб. Всесоюзного общества культурной связи с заграницей. Книга первая и вторая». М., 1926, с. 71, перевод Б.А.Песиса; эпиграф перед текстом перевода отсутствует).

  2. Не погребав - не побрезговав.

Варианты

Беловой автограф (РГАЛИ):

Номер
строфы
Номер
варианта
Вариант
49 О, сколько я на нем яиц вороньих
54 I Старый, верный пес?
  II как в тексте.
59   Когда, у матери стащив краюху хлеба