Есенин С.А. - Тайна гибели Есенина (часть 2, глава 13)

Скачать этот текст

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Приложения: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Виктор Кузнецов, 1997 год.

ТАЙНА ГИБЕЛИ ЕСЕНИНА (Часть 2)

ГЛАВА XIII

ПРИКАЗ ОТДАЛ ТРОЦКИЙ

Эта часть исследования вызовет, наверное, наибольшее сопротивление и раздражение наших оппонентов.

За последние годы вышло немало книг о Троцком - этом "демоне революции" (И. Дойчер, Н. Васецкий, Д. Волкогонов и др.). Почти все они под флером академической объективности реанимируют труп главного революционного палача, бесконечно комментируют его бредовые прожекты мирового пожара (идея "перманентной революции", заимствованная у торговца отечеством, агента кайзеровской Германии Гельфанда-Парвуса).

Давно стало общим местом наблюдение, что облеченные властью тираны и диктаторы нередко баловались искусством. (Ленин питал слабость к музыке, Сталин - к стихам, Гитлер - к живописи.) Троцкий, в молодости переводивший на украинский язык басни Крылова, мнил себя большим эстетом в литературе. Некоторые его оценки творчества современников самостоятельны, не лишены наблюдательности и лихости ума. Например, он не принял натужно-уличной крикливости Маяковского, несмотря на весь его революционный пафос. Но Троцкий еще в детстве "ушибся" социологией и политикой - эта болезнь постоянно давала себя знать при анализе тончайших явлений литературы.

"Стиль - это класс, - пишет он, - и не только в художестве, но прежде всего в политике". Для него агитки Демьяна Бедного - "явление совершенно небывалое, единственное в своем роде", Безыменский - "надежда" поэзии. От стихов Есенина, пишет Троцкий, "попахивает средневековьем", как и от всех произведений "мужиковствующих". Отстаивая интернациональную алгебру, он выхолащивал образную специфику художественного слова. Очевидно, сказывался иррационально-религиозный фактор, стоящий выше логических конструкций.

Есенина-человека Троцкий не любил, Есенина-поэта вынужден был терпеть, так как самим фактом своего существования его нежнейшая лирика служила укором железобетонным словесным строениям Александровского, Алтаузена, Гастева, Кириллова - несть им числа. У Льва Давидовича, городского умника, была ампутирована способность проникнуть в крестьянскую стихию творчества Есенина, в чуждый ему нравственно-этический деревенский мир. Но он не мог не считаться с международным признанием дара русского поэта, с его громадной популярностью в народе.

Поплутав в молодости, как и многие другие, в революционно-экстазном настроении, Есенин вернулся к вечным ценностям бытия. Зарубежная поездка довершила ломку его мировоззрения, открыла глаза на духовно-больную западную цивилизацию ("жадную пасть") и зараженную революцией любимую Россию. Он, уже "выпуска 23-го года" (А. Флит), а не 17-го, мучительно осознавал трагедию российского народа. Троцкий следил за эволюцией Есенина, писал почему-то уверенно: "Воротится он не тем, что уехал".

От общих рассуждений перейдем к криминальному сюжету. Завязку его нужно искать в суде Краснопресненского района Москвы, куда через посредство прокурора в сентябре 1925 года по линии Наркомата иностранных дел обратились партчиновник Юрий Левит и дипкурьер Альфред Рога. Они требовали сурово наказать Есенина за скандал в вагоне поезда Баку-Москва. Из опубликованных недавно заявлений истцов и объяснительной записки поэта видно, что конфликт навязан самими амбициозными "потерпевшими".

Дело принимало серьезный оборот. Не помогло заступничество Луначарского (его волновала прежде всего нежелательная огласка "дела" в белоэмигрантской печати). Кто-то более всемогущий отверг ходатайство наркома просвещения и поощрил раж судьи Липкина. Последний, узнав, что "хитрец" Есенин находится в психиатрической клинике, названивал туда, посылал за притворцем чекистов.

Мы думаем, мнение Луначарского игнорировал Лев Троцкий. У него было немало причин "проучить" поэта. Во-первых, после заграничного путешествия поэт на всех углах "кроет" советскую власть (об этом говорил в Италии Андрей Соболь). Во-вторых, порядком надоел своим нескрываемым российским патриотизмом. Троцкий давно предал это чувство проклятию. Есенинская Русь противоречит любимому детищу Троцкого - мировой революции. И хотя поэт распевал с Дункан в Европе "Интернационал", доверять ему нельзя, его сольные концерты лишь бравада и фронда. Чтобы иметь "право на песнь", его, это право, нужно заслужить верностью РКП(б).

Критик Ин. Оксенов 20 июля 1924 года записал в "Дневнике": "...когда Троцкий сказал Есенину: "Жалкий вы человек, националист", - Есенин якобы ответил ему: "И вы такой же".

Поэт уже давно стал внутренним эмигрантом, видите ли, пишет: "Отдам всю душу Октябрю и Маю. Но только лиры милой не отдам".

Если партия потребует, дорогой товарищ, не только лиру, но и голову отдашь, - не таких обламывали. Еще не забыто, как кудрявенький деревенский мальчишка читал стишки вдовствующей императрице и великим княжнам.

Опекуна-чтеца, царского мажордома, полковника Ломана, в 1918 году хлопнули, а его прихвостня отпустили - и напрасно. Он тогда не случайно водил дружбу с Каннегисером, убийцей петроградского комиссара Урицкого. Каннегисера поставили к стенке, а приятеля его опять пожалели.

Есенин, мог полагать Троцкий, - социально опасный элемент. Недавно благодаря Дзержинскому и Агранову арестован есенинский закадычный дружок Ганин, тоже стихотворец.

Дурачок Ганин клюнул на наживку ГПУ - "князя" Вяземского, подговорившего его написать статью о своих взглядах и опубликовать ее в Париже. Деревенский карбонарий поверил, написал. Тут-то и взяли новоявленного публициста. Храбрец сошел с ума на допросах, но такого вольнодумца живым оставлять было нельзя. Расстреляли в марте 1925 года.

А Есенин тогда почувствовал неладное, сбежал; вероятно, вспомнил, как Ганин однажды в кабаке предлагал ему шутя пост министра просвещения в новом правительстве. Хороши шуточки! Партия будет с корнем выдирать инакомыслие. Недавно бахвалился, что у него сохранилась телеграмма Льва Каменева, в которой тот в феврале 1917-го благодарил великого князя Михаила за отречение от престола. Хвастун бросил тень на единство наших рядов.

Два года назад вся американская печать шумела, какой постыдный скандал учинил "отщепенец" Есенин в доме поэта Мани-Лейба. Неймется.

В ноябре 1923 года кучку "мужиковствующих" рифмоплетов - опять во главе с Есениным - прорабатывали общественным товарищеским судом (председатель Сосновский) в Союзе писателей. Скандалисты сумели тогда выкрутиться, и не в первый раз. Но, видно, побывки на Лубянке Есенину не пошли впрок.

Троцкому многое известно о его антисоветских проделках, он, наивный деревенщина, и не подозревает, что глаза и уши партии везде, даже в постели. Его подруга, Галина Бениславская, по своей "дури", кое-что рассказала Льву, сыну Троцкого, об откровениях Есенина, когда разводила амуры. Неоднократно Льва Давидовича информировал об опасной болтовне Есенина Яков Блюмкин, надежнейший младший товарищ-чекист. Говорят, он в Баку однажды чуть не застрелил говоруна, когда тот сказал лишнее. Перепуганный оратор тогда сбежал в Тифлис.

Так мог думать Троцкий - мы ничего лишнего не присочинили, есть документальный материал для более резкого внутреннего монолога "вождя".

Врага Есенина не устраивала его чуждая Октябрю поэзия последних лет, о чем сам "архитектор революции" и напишет в статье, напечатанной в "Правде" 19 января 1926 года: "Поэт погиб потому, что был несроден революции".

Рязанский скандалист позволял себе и личные резкие выпады против членов Политбюро ЦК РКП(б), характеризовал Гражданскую войну как "дикость подлую и злую", сгубившую тысячи прекраснейших талантов: В них Пушкин, Лермонтов, Кольцов, И наш Некрасов в них. В них я. В них даже Троцкий, Ленин и Бухарин. Не потому ль моею грустью Веет стих, Глядя на их Невымытые хари.

Имеющая богатое смысловое значение рифма "Бухарин" - "хари" не оставляет сомнений в отношении автора к "вождям".

Выделенные нами выше крамольные строки выбрасывались революционизаторами творчества поэта с 1926 по 1990 год, да и сегодня без них обходится стихотворение "Русь бесприютная" во многих сборниках. Так советская редактура препарировала отчаянные и крайне рискованные есенинские строки.

Да, он вернулся в 1923 году в Россию "не тем, что уехал". "Хари" все помнили. Литературовед В.А. Вдовин подметил, что дерзкие строчки Есенина в "Руси бесприютной" могли послужить Николаю Бухарину личным мотивом для недовольства его поэзией в известной статье "Злые заметки" (Правда. 1927. 12 янв.). Коля Балаболкин (так именовал Бухарина Троцкий) добивал усопшего поэта испытанным большевистско-интернациональным оружием: "Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого "национального характера".

Троцкий, в отличие от Бухарина и своего друга Сосновского, питавшего к Есенину зоологическую ненависть, - более страшная и хитрая бестия (недаром Ленин, сам политик коварный, называл Троцкого "Иудушкой", говорил о его "иезуитстве" и "утонченном вероломстве"). Внешне он выступал чуть ли не радетелем Есенина. После его возвращения из-за границы даже хотел его "приручить", предлагая ему возглавить новый литературный журнал. Тогда они не смогли договориться. Поэт тоже был не лыком шит, иногда публично говорил о своей, так сказать, лояльности к всесильному "вождю революции". На самом деле все было намного острее и сложнее. Исследователи убедительно доказали, что прототипом интербродяги Чекистова в есенинской поэме "Страна негодяев" (убийственный заголовок!) послужил Троцкий, как и литературный персонаж, одно время живший в городе Веймаре.

Не исключено, что до Троцкого могла дойти фраза Есенина, сказанная в Берлине писателю-эмигранту Роману Гулю (опубликовано): "Не поеду в Россию, пока ею правит Троцкий-Бронштейн. <...> Он не должен править".

Поводом для арестов поэта не раз служили доносы юрких, вертлявых товарищей: 1920-й, сентябрь - А. Рекстень, Шейкман; 1923-й, сентябрь - М. Роткин (Родкин); 1924-й, январь - Ю. Эрлих; 1924-й, февраль - С. Майзель, М. Крымский; 1924-й, март - братья Нейман.

Поэт осуждал культ генералов в искусстве, порождавший идеологический таран и примитивизм. "Уже давно стало непреложным фактом, - писал он, - как бы не хвалил и не рекомендовал Троцкий разных Безыменских, что пролетарскому искусству грош цена..." (Россияне. 1923). Так и случилось.

Он органически не умел лгать, не скрываясь, прямо говорил: "...мы в русской литературе не хозяева..." (из письменного показания поэта в милицию от 21 ноября 1923 г.). И опять оставался прав - отрицать им сказанное могут только невежды и фарисеи. В этом отношении у поэта есть авторитетнейшие предшественники, отмечавшие создавшуюся нездоровую и одностороннюю раскладку сил в русской литературе. Максим Горький, "буревестник", "основоположник", "великий пролетарский писатель" и т.д., которого трудно заподозрить в любви к Отечеству и национальной России (см. его брошюру "О русском крестьянстве". Берлин, 1922), с грустью говорил: "...все мы, писатели русские, работаем не у себя, а в чужих людях, послушники чужих монастырей..." (запись И. М. Касаткина; из его письма от 2 февраля 1916 года к критику Льву Клейнборту. Пушкинский Дом, ф. 586, ед. хр. №88, №35). Правде этих слов можно доверять. Их запомнил и передал друг Есенина и журналиста Г.Ф. Устинова прозаик Иван Михайлович Касаткин, тоже послуживший в ЧК на пользу революции, а в 1938 году сам попавший в ее железные сети. Кстати, Касаткин был одним из немногих друзей Есенина, сомневавшихся в официальной версии его гибели.

Есенин не хотел быть пасынком на своей родной земле, с болью осознавал себя "чужестранцем". Его подруга Галина Бениславская записала в горячах сказанную им фразу: "Поймите, в моем доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться, а мне не открывают". Как непохожи эти выстраданные слова на убеждение Вольфа Эрлиха: "Мой дом - весь мир, Отец мой - Ленин..." (из сборника "Необычайные свидания друзей". Л., 1937). Несомненно, абстрактный Эрлих был Троцкому ближе, чем земной Есенин.

Все вышесказанное приближает нас к выводу: стремление Луначарского предотвратить судебный процесс над поэтом перечеркнул Троцкий.

Допустим, гипотеза верна, возразят наши оппоненты, но при чем тут убийство, - ведь нет никаких доказательств причастности Троцкого к трагедии в "Англетере". И будут не одиноки. Огорчим возражателей - доказательства есть, мы их специально приберегли, чтобы комплексно, разом выставить улики против главного вдохновителя бандитской расправы над поэтом. И это, надеемся, только начало "допросов истории".

Прежде всего обратим внимание: 19 января 1926 года в своей статье о Есенине Троцкий пишет: "Больше не могу, - сказал 27 декабря побежденный жизнью поэт, - сказал без вызова и упрека..." И далее: "Только теперь, после 27 декабря (выделено нами. - В.К.), можем мы все, мало знавшие или совсем не знавшие поэта, до конца оценить..." - и прочая кудрявая красивость: "...каждая почти строка написана кровью пораненных жил", "сорвалось в обрыв незащищенное человеческое дитя!". Никогда автор этих крокодиловых слез не писал прежде о Есенине в таком возвышенно-сентиментальном стиле.

Дело тут, конечно, не в грустном поводе, а в другом: Вольф Эрлих как раз к выходу "Правды" успел оформить в Ленинграде "Свидетельство о смерти" Есенина (мы его цитировали). Справка загса Московско-Нарвского района датируется 16 января 1926 года. Той же датой помечено письмо Эрлиха к матери, Анне Моисеевне, в Симбирск: "...живу в Москве с тех пор, как привез сюда Сергея (Есенина. - В.К.). Нет! На два дня выезжал в Питер". В другом, более позднем письме (не датировано) к тому же адресату Эрлих, посетовав, как говорилось, на свою ссору с Михаилом Фроманом из-за растраченных тем общих денег, лежавших на счету в издательстве "Радуга", сообщает: "Зимой я был несколько раз в Москве, а после смерти Есенина прожил там без малого 2 мес[яца]" (известно, сексот ГПУ в это время встречался в столице с Галиной Бениславской, но где жил - остается тайной).

Ловкий товарищ явно хлопотал, "приводя в порядок" "дело Есенина". 16 января 1926 года, дата оформления "Свидетельства о смерти" поэта, вернее "Справка", регистрировавшаяся Эрлихом (в ней значатся его фамилия и адрес, есть автограф) - не случайна. Очевидно, выполнив очередное срочное задание, он тут же укатил в Москву для отчета (возможно, письмо к матери он начинал писать в Ленинграде 16 января, когда заходил в загс, а закончил его, приехав в столицу). Необходимость в оперативном оформлении "Справки" объясняется тем, что она, по-видимому, потребовалась, как мы замечали, бывшей жене Есенина Зинаиде Райх, прибывшей тогда в Ленинград вместе с Вс. Мейерхольдом. Это косвенно подтверждает запись в "Дневнике" Корнея Чуковского от 25 января 1926 года: "Неделю тому назад я был у Мейерхольда". Пожалуй, Чуковский точен: вероятней всего, Зинаида Райх получила необходимую ей "справку" - для суда о наследовании права на есенинские гонорары - 18 января, в понедельник, или несколько позже.

Примечательна спешка Эрлиха: он расписался в "Справке" 16 января (в субботу!) и ринулся в Москву.

Это объясняется "очень просто": на 18 января назначался вечер памяти Есенина в МХАТе, где должен был зачитать руководящее слово Троцкого артист Качалов, и ничего не должно было смущать организаторов лицемерного зрелища. Все сошло превосходно. Позже Эрлих ликовал. В письме (без даты) он сообщал мамаше о своем предстоящем путешествии - "вплоть до Америки". Двадцатитрехлетняя шестерка ГПУ вдруг разбогатела. Вряд ли Троцкий тогда встречался с ним, но, помня, что в свое время он явился для спасения России из-за океана, предположить его окольное милостивое внимание к "Вове" вполне возможно.

Однако вернемся, по крайней мере, к ошибочной дате Троцкого - "27 декабря", как он фиксирует время смерти "такого прекрасного поэта". Что за абсурд? Его верный холуй, журналист Георгий Устинов, якобы трогательно опекавший Есенина в "Англетере", пишет (существуют газетные и иные варианты редакций его лжевоспоминаний): "Умер он в пять часов утра [28 декабря 1925 г.]". О том же сообщали, ссылаясь на медицинские данные, не только ленинградские, но и московские издания. "Красная газета" (вечерний выпуск, понедельник, 28 декабря 1925 г., №313): "Сегодня в Ленинграде умер поэт Сергей Есенин". Утренний выпуск "Красной газеты" (в номере за 29 декабря 1925 г.) в редакционной заметке информирует: "Вчера в Ленинграде умер Сергей Есенин..." "Ленинградская правда" (1925. 29 дек. №300): "Вчера утром покончил жизнь самоубийством один из крупнейших современных поэтов, Сергей Александрович Есенин". Примечательное исключение в "Правде" (28 дек. №296. С. 11): "Всероссийский Союз писателей с глубочайшей скорбью извещает о трагической кончине Сергея Есенина, последовавшей в ночь на 28 декабря в Ленинграде..." (выделено нами. - В.К.).

Не будем утомлять читателей: все газеты датировали кончину поэта 28 декабря, лишь Троцкий - 27 декабря. Как это объяснить? Вероятно, занятый ходом интриг на XIV съезде РКП(б), он не читал последних декабрьских газет или читал невнимательно (смерть Есенина в печати тех дней освещалась скупо, съездовская тема вытеснила все другие). Полученное же 27 декабря известие (шифротелеграмма? условный звонок?) о "часе X" в Ленинграде отпечаталось в памяти и сохранилось в статье.

Троцкий не ошибся по сути. Повторимся: именно 27 декабря, поздним вечером, в воскресенье, коменданта "Англетера" В.М. Назарова, по воспоминаниям его вдовы, срочно вызвали на службу, где он находился вплоть до следующего дня.

Весьма возможно, прочитав в "Правде" статью Троцкого о Есенине, облегченно вздохнул участковый надзиратель 2-го отделения ЛГМ Н. М. Горбов. Он, как ниже будет засвидетельствовано, поклонялся Троцкому и находился в зависимости от его ленинградских единомышленников. На следующий же день после появления фарисейского монолога Троцкого в "Правде", 20 января 1926 года, заведующий столом дознания И.В. Вергей (2-е отделение милиции) закрыл так и не начавшееся следственное "дело Есенина". Возник следующий документ, точнее, - резолютивная часть заключения (впервые опубликовано Э. Хлысталовым): "...На основании изложенного, не усматривая в причинах смерти гр. Есенина состава преступления, полагал бы: Материал дознания в порядке п. 5 ст. 4 УПК направить народному следователю 2-го отделения гор. Ленинграда - на прекращение за отсутствием состава преступления. Завстолом дознания Вергей (подпись-автограф) Согласен: нач. 2-го отд. ЛГМ (Хохлов)".

Кратко прокомментируем послушность милиционеров лицемеров. Иван Васильевич Вергей (р. 1891), судя по сохранившимся архивным материалам, отличался дисциплинированностью. Родом он из местечка Макаричи Мозырского уезда Минской губернии (еще один земляк наших многих "героев"). Одолел четыре класса училища. Как и тысячи других, в 1923 году устремился в поисках выгодной карьеры в Петроград. В 1935 году был уволен, как гласит архивная милицейская карточка, "на инвалидность". Мы в его нетрудоспособности позволим усомниться. В этом году, после убийства С.М. Кирова, в среде подобных Вергею наступила подлинная паника, и кадровые перетряски происходили неспроста.

О начальнике 2-го отделения ЛГМ А.С. Хохлове мы уже рассказывали. В прошлом ростовщик, он привык к выгодным сделкам. Партиец с ноября 1919 года, он умел выполнять приказы. Когда 22 декабря 1925 года он принимал "дела" 2-го отделения ЛГМ от прежнего неугодного начальника П.Ф. Распопова, последний передал ему по акту текущую "Книгу входящих и исходящих телефонограмм". Было бы интересно ее полистать, но, увы, как и многие другие документы, она была уничтожена.

Следователь нарсуда 2-го отделения Бродский (Гилелевич) Давид Ильич (р. 1895) не приступал к производству дознания. Жил он с супругой Брониславой Семеновной в 24-й квартире по соседству с родственниками в доме по улице Марата, 16. Мы об этом говорим не только для дальнейших поисков, а в связи с поистине бесценной для нас деталью: Бродскому прислуживала Анна Леоновна (Леонтьевна) Леонова (р. 1880), уверены - сестра известного читателям И.Л. Леонова, заместителя начальника Ленинградского ГПУ (полезный штришок: в одном из "личных дел" отчество чекиста - Леонович). Его "некрасивые поступки", как мы помним, критиковал, выйдя из Первого исправдома, милиционер Н.М. Горбов.

Сочинитель фальшивого "есенинского" протокола в интересующий нас период был "на дружеской ноге" с сослуживцами-троцкистами, вероятно, находился в зависимости от них. Есть тому и подтверждения. 16 июля 1926 года Горбов делал доклад на партийном собрании коллектива 2-го отделения ЛГМ (18 человек) по поводу организационного отчета ЦК ВКП(б). Оратор, разумеется, не мог обойти проблему троцкистско-зиновьевской "новой оппозиции" в Ленинграде. Присутствующим явно не понравилась "левизна" докладчика. Он не ответил на заданные острые вопросы, прояснявшие точку зрения "уклониста". В протоколе записано: "...тов. Горбов только дал ответ на первый вопрос, на второй и третий - дать не мог".

Участвовал и председательствовал на собрании "от оргколлектива №29" Павел Сергеевич Силин (р. 1900), тот самый, который 11 апреля 1927 года, как уже говорилось, дал совершенно секретную негативную "Характеристику" па Горбова, подозревая его в незаконном владении "лишними" домами. Силин, видимо, терпеть не мог прытких и крепко спаянных троцкистов. 7 октября 1926 года он резко говорил о них на очередном партийном собрании и, в частности, заметил: "...в Москве на ячейке "Авиаприбор" появление тт. Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Радека и ряда других оппозиционеров послужило сигналом для начала открытого выступления" (из протокола собрания). Коммунисты решили "положить конец" всем раскольникам.

Иной взгляд имел Горбов. Когда в ноябре 1927 года сотрудники 2-го отделения ЛГМ проголосовали за исключение Троцкого и Зиновьева из партии (конечно, не без указания свыше), Горбов остался им верен. С ним были солидарны милиционеры Т.В. Варврук, М.Д. Гвай, В.Д. Свенцицкий и некоторые другие. Мы присматривались к компании смельчаков, дерзнувших "свое суждение иметь". Картина предстала банальная - все они "одного поля ягода".

Фрондеров, как тогда водилось, пригласили 29 ноября 1927 года на заседание бюро коллектива и заставили покаяться и проявить классовое чутье. Дело принимало нешуточный оборот (дискуссии 1925-1926 гг. завершились), и все милиционеры-фракционеры дали обратный ход. Сохранилось покаянное заявление примкнувшего к ним "нашего" протоколиста. В рамках развиваемой в этой главе темы документ (машинопись, автограф) небезынтересный: В бюро коллектива при 2-м отделении ЛГМ от кандидата партии ВКП(б) Горбова Николая. 15 ноября на экстренном собрании коллектива по поводу исключения из партии ВКП (б) Троцкого и Зиновьева - после прений, я поднял руку за преждевременное исключение, то есть до съезда партии. Считаю, что это была с моей стороны ошибка. Я никогда оппозиции не сочувствовал и активно не работал, поэтому прошу голос мой, данный на собрании коллектива за неправильное исключение Троцкого и Зиновьева из партии, снять. И я всецело присоединяюсь к большинству решения коллектива за то, что ЦК партии исключил Троцкого и Зиновьева правильно. 28/XI-1927 г. И. Горбов.

Заявление участкового надзирателя говорило о начале пересмотра им своей партийной позиции и, естественно, хозяев. Прежние, понимал он, могли завести его "не в ту степь".

Поможем нашим современникам, обратившись к вчера еще сверхсекретным обзорам Ленинградского ГПУ за 28-30 декабря 1925 года, то есть за дни, особенно нас волнующие, понять ситуацию. Информация предназначалась для особо доверенных работников губернского комитета РКП(б) и представляла собой "...отклики рабочих и служащих и настроений б/п [беспартийных] в связи с дискуссией на XIV съезде РКП (б)". Ценность "голосов из народа" в их непричесанности, в реальной, можно сказать, рентгеновской картине напряженных, судьбоносных для страны дней.

Даем отрывки из записей, сделанных "слухачами".

Рабочий фабрики "Красное знамя" Трачум: "Правильно ЦК Зиновьева осадил, нечего ему свою личную диктатуру проявлять". "Пролетарский завод" (бывший Обуховский). Некто: "Зиновьев и Сафаров (Вольдин Г.И., идеолог убийства Николая II, одно из первых лиц партийной элиты Ленинграда. - В.К.) хотят создать в ЦК, чего у нас не должно быть". Слухи: "Прибыло 80 человек из Москвы для ареста губисполкома". Некий студент Я.Л.О.: "Зиновьев с сатрапами (Лилина, Ионов, Евдокимов) свил себе прочное гнездо в Ленинграде..." Рабочий кожеобрабатывающего завода Антипов: "Зиновьев <...> в день смерти Ленина пустил пропаганду и объявил себя президентом России, а я охотно сейчас бы еще раз повоевал с подлецами". Беспартийный поэт Геннадий Фиш: "Зиновьев - компилятор; в наши дни компилятор может быть председателем треста, но не вождем Коминтерна. Зиновьев всегда трус, всегда увертывался от опасности, - даже в Кронштадтскую волынку, когда Ленинград спас Троцкий". Рабочий Путиловского завода Чигалев: "Раз начали ругаться - что-нибудь выйдет у них между собою и нам опять придется бить друг друга, как били в 19-м году". Рабочий завода "Красный путиловец" Кудрявцев: "Наша ленинградская делегация... забыла бедняков". Беспартийная учетчица Екатерина Саговская: "Теперь т. Троцкий сидит и посмеивается - в партии будет раскол". Работник гослитографии табачного треста Лихтенштейн: "Если Троцкий и Сафаров - порядочные люди, то они должны были бы застрелиться..."

Информационный отдел ГПУ поработал основательно. К примеру, только обзор суждений о внутренней жизни СССР за декабрь 1925 года составляет более 500 сообщений.

Чекистская сводка мнений советских обывателей говорит больше о настроениях той напряженной поры, чем все газеты, вместе взятые. Цензура не давала просочиться в печать ни одному правдивому слову о ходе московской партийной драки. На этот счет имелось следующее строгое указание: Всем Гублитам, Обллитам, Крайлитам, Главлитам и политредакторам при ведомствах и типографиях. Главлит сообщает к исполнению, что без санкции и разрешения редакционной комиссии XIV партсъезда никакие материалы XIV партсъезда (как издания отдельных речей, резолюций, а равно и бюллетеней съезда) издаваться не могут. За начальника Главлита Мордвинкин. 28/XI1-1925 г. №2087.

На фоне драматического поворота в жизни страны судьба Есенина лишь капелька в пучине народного горя. Во многом его трагическая доля явилась отражением борьбы двух ведущих политических сил, в которой он занимал особое место. Указующий перст в "Правде" тогда еще всемогущего Троцкого есть в известной мере демонстрация власти. Его слово повлекло за собой странные сюжеты и превращения.

Ленинградская "Новая вечерняя газета" (1926, №18) 19 января - одновременно с "Правдой"(!) - поместила изложение "есенинской" статьи Троцкого. Удивительная заинтересованная оперативность, а главное, - осведомленность. Мы не забыли, - в той же "Новой" 24 декабря 1925 года, в день прибытия поэта в Ленинград, "Товавакня" - "Товарищ Василий Князев" напечатал загадочный фельетон "ВОДСВИЖЕ со звездою путешествуют"[ 22 ], а Александр Флит - не менее таинственный "дневник" "Хороший гусь". И вот еще одно, думается, вовсе не случайное совпадение. Кто-то в "Новой вечерней газете" был негласно связан с Троцким или его ближайшим помощником. Такой контакт мог поддерживать Я.Р. Елькович, заместитель заведующего агитотделом губкома партии, официальный редактор "Новой". Помалкивавший на XIV съезде Троцкий заговорил на Пленуме ЦК, когда речь зашла о перестановке руководящих редакционных кадров в Ленинграде, и заступился за Ельковича и других близких ему по духу идеологов.

Не исключено, Лев Давидович держал связь с бывшим ревтрибунальцем Иваном Ильичом Тютиковым (р. 1899), тогда сотрудником "Красной газеты" и одновременно цензором "Новой вечерней газеты", человеком крайне сомнительной биографии (при проверке партстажа в августе 1926 г. Контрольная комиссия указала на фальшивость его личной анкеты). Может быть, с Троцким контактировал и другой цензурный надсмотрщик "Новой", уполномоченный Гублита Корыхалов. Но пока это гипотезы, требующие проверки.

19 января - число рубежное. Оно круто повернуло житейские судьбы некоторых товарищей, отдавших свое имя в качестве лжесвидетелей происшествия в "Англетере". Один из них - прозаик Сергей Александрович Семенов, о котором уже шла речь. Мы вспомнили его в связи с троцкистским зигзагом темы, о чем говорит следующее его собственноручное заявление: Зав. редсектором Ленгиза от Семенова Сергея. Согласно переговоров с заведующим Ленгизат. И.И. Ионовым, прошу о направлении меня для работы с сего 19 января (выделено нами. - В.К.) в журнале "Звезда" в качестве 3-го члена редколлегии. Ионов: согласен (подпись). Пом. зав[едующего] Ленотгиза Лихницкий (подпись). 19 января 1926 г.

Еще один весьма показательный документ: "Тов. Горбачева и Семенова исключить из штата сотрудников Ленотгиза с 15 апреля на основании договора, заключенного с журналом "Звезда". 21 мая 1926 г. Управделами Славуцкий

В гору пошел товарищ Семенов, бывший комиссар, "организатор провинциального пролетариата", как он сам пишет в "Личной карточке" (1 февраля 1926 г.). В своей "Автобиографии" (1928) с гордостью сообщает: "Дрался три года. Был ранен, контужен, принял под Кронштадтом ледяную ванну и демобилизовался с испорченным правым глазом". Далее: "Лично для меня Октябрь 1917 года был безудержным прыжком в ослепительную, грохочущую жизнь". Человек в ту пору небезызвестный, напомним, за фронтовые и творческие заслуги его почитали Подвойский и Луначарский.

На перемещение Семенова можно было бы и не обратить внимания, если бы не "сигнальная" дата - 19 января - и не менее привлекающая нас оговорка "Согласно переговоров с заведующим Ленгизат. И.И. Ионовым..." О чем они говорили в день выхода директивного слова Троцкого о Есенине? О нелегких житейских тяготах Семенова, о его годовой отлучке с редакционной работы для лечения туберкулеза и ноющих фронтовых ранах? Возможно. Заметим, имя литератора еще не фигурировало в есенинской трагической хронике, заказанная (не Ионовым ли?) Валентину Вольпину "Памятка" еще не была готова (в ней впервые будет сказано о Семенове - госте 5-го номера "Англетера".

Понятно, реставрировать диалог 19 января 1926 года шурина Г. Е. Зиновьева и знакомца А. В. Луначарского невозможно, но сама моментальность повышения карьеры писателя заставляет задуматься. Творческое хитро сплетение фамилий "Семенов" и "Горбачев" из того же ряда загадок.

Журнал "Звезда" как источник первых вестей о самоубийстве Есенина тоже прелюбопытен. Биография Георгия (Григория) Ефимовича Горбачева, уже достаточно нами представленного троцкиста и "литфронтовца", еще будет предметом дальнейшего исследования есениноведов. Они обязательно прочтут пока нам недоступные протоколы его допросов в 1937 году (архив ФСБ, Москва) и сделают соответствующие комментарии. Ограничимся одной лишь строчкой в адрес Горбачева из протокола заседания ленинградской областной Контрольной комиссии от 6 апреля 1928 года: "...давал адреса к Зиновьеву и Троцкому..." В июле 1917 года с вдохновителем переворота Троцким он, как уже говорилось, сел в "Кресты" за попытку остановить наступление русской армии против кайзеровской Германии. Не ошибемся, - дружба предателей России продолжалась и в 1925 году.

Вряд ли обо всем этом подозревал С.А. Семенов, сентиментальный комиссар, совершивший 19 января 1926 года нелегкий для него "прыжок" к сраму.

Уголовный характер политики Троцкого известен. Масон и агент австрийского правительства, предатель интересов России, награбивший после 1917 года астрономическую сумму денег (читайте "Золото партии" Игоря Бунича) на нужды своего семейства и мировой революции, не гнушался никакими средствами для достижения цели. В своей книге "Их мораль и наша" (1938) ("их" - сталинистов, "наша" - троцкистов) социально-классовый гуманист приравнивал большевиков к секте иезуитов и писал: "Так, даже в самом остром вопросе - убийство человека человеком - моральные абсолюты оказываются совершенно непригодны. Моральная оценка, вместе с политической, вытекает из внутренних потребностей борьбы".

Философия гангстера с идеологией. В период революции и Гражданской войны наркомвоенмор воплощал эту философию по "высшей мере".

И все-таки Троцкий вряд ли отдавал приказ убить Есенина; вполне может быть, он лишь санкционировал его арест в Ленинграде, дабы "проучить" поэта-скандалиста, уклонявшегося от суда. Причем, полагаем, санкция последовала полуофициальная, адресовалась она одному из его ближайших оруженосцев. Последний на допросах бурно реагировавшего поэта, возможно, переусердствовал, что и привело к трагическому финалу. Как разворачивались, на наш взгляд, события дальше?

Объявить Есенина убитым в кабацкой драке, подбросив его тело в темный переулок, было опасно. Не забудем, шел XIV съезд РКП(б), Ленинград слыл городом оппозиции Сталину - не только слыл, но шумными провокациями и разного рода демонстрациями (вплоть до применения оружия) заявлял о поддержке Зиновьева и К°. Позволить, чтобы русский поэт погиб в гнезде оппозиционеров, было для них невыгодно. Сталин мог бы воспользоваться ситуацией (хотя сам Есенин его не интересовал), докопаться до истины и приобрести лишний веский козырь для уже физической расправы со своими политическими противниками. Вот почему и созрел план организации кощунственного спектакля с самоповешением московского беглеца. Кто лично был инициатором этого театра-злодеяния - сегодня сказать трудно. Кровавая машина была пущена в ход. Ее обслуживали в основном верные Троцкому люди, доказавшие свою преданность ему еще в Гражданскую войну. Бывшему наркомвоенмору пришлось подумать, прежде чем назначить устроителей небывалого кошмара. Сообщники скоро нашлись. Далее мы впервые приводим факты, добытые с большими трудностями, и "припрятанные" нами аргументы.

1. Георгий Феофанович Устинов, журналист. Темная лошадка в сокрытии следов убийства Есенина. Избранна роль лжеопекуна поэта в "Англетере", так как был удобной фигурой для создания нужного мифа (приятель поэта и т.д.). В свою очередь, Устинов чуть ли не первый сочинил о своем военном начальнике книжечку "Трибун революции" (написана в 1918 г., издана в 1920 г.), в которой поднял Троцкого до небес: "джентльмен революции", "пламенная карающая десница революции", "Горьковский Данко", "пламенный революционный трибун", "экстракт организованной воли", "лицо Троцкого - лицо русской революции" (это, пожалуй, единственно верное сравнение) - какими только эпитетами не награждал своего господина вчерашний Челкаш. Брошюра Устинова - сплошное суесловие с реверансами. Биографию своего хозяина автор героизирует до неприличия, но не заставляет себя подумать о некоторых странностях его поведения в важнейших событиях российской истории начала XX века. 1905 год: гремят словесные фанфары автора Троцкому, спешно примазавшемуся в Петербурге к Совету рабочих и крестьянских депутатов, органу темной закулисы. Устинов называет проходимца-спекулянта, позже агента кайзеровской Германии, предателя России, Гольфанда-Парвуса (духовного наставника Ленина и Троцкого) "человеком больших знаний и выдающегося политического и литературного дарования".

В июле-августе 1917 года устиновский божок сидел в петроградских "Крестах" за руководство большевистским вооруженным путчем, попытку сорвать наступление русской армии и организацию убийства петроградской матросней более семисот человек. Репетиция Октября провалилась, обнаружилась тесная связь Ленина, Троцкого и их "пломбированной" гвардии с германской военщиной (на эту тему имеется до сих пор тщательно скрываемый 21 том неопубликованного следственного дела).

Устинов - слепой фанатик и честолюбец - не знает и не хочет знать исторической пра